Пролог
Солнце село, а город на Неве осветился огнями. Дни уже были довольно длинными, но до белых ночей ещё было далековато. Да и погода не сказать чтобы очень радовала теплом. Весна в Петербурге – это вообще то время, когда зимние шмотки лучше далеко не убирать. После тёплой и солнечной погоды может резко похолодать. Сейчас, правда, для температуры ниже нуля было уже поздновато.
Однако ночь заставила меня надеть, кроме защиты, термобельё под мотокостюм. Было бы довольно тупо простыть незадолго до официально открытия мотосезона, а заодно бездарно пролюбить из-за болезни пол-отпуска.
Открыв гараж, я выкатил железного коня и, оседлав его, двинул к шлагбауму. После зимы ехать было немного непривычно, но тут как с велосипедом: раз научился ездить – уже не разучишься. Единственное, чего не стоит забывать, так это то, что кавасаки ниндзя штука всё-таки спортивная и разгоняется быстро. В первый раз я вообще знатно уху ел, когда сел на него спустя годы езды на машинах, перед которыми у меня был старенький иж, купленный у молодого оболтуса, вроде меня самого, с рук по дешёвке. Тут вам не это, безобразий с медленным разгоном нет, зверь летит как ракета. Осознав это, я как раз выкинул из головы всякие глупости на тему «да что может случиться, столько лет на дорогах, а байк мне чисто для души», после чего пошёл и купил защиту. Ибо нечего.
Мотоцикл же я действительно приобрёл не просто для перемещений по городу. Нас, мужиков за тридцать, вообще начинает тянуть на всякие глупости, и каждый справляется с кризисом среднего возраста по-своему. Впрочем, об этой покупке я точно не жалел. Четыре колеса везут только задницу, а два душу, и этим всё сказано.
Моя же душа сейчас выехала на Дунайский проспект и повернула налево, но не к девкам, а к виадуку. И тут уже можно было немного разогнаться, благо дождя уже пару дней не было, и потому дорога была сухой и, на удивление, свободной. Собственно, потому я ночью в гараж и попёрся.
Есть всё-таки что-то волшебное в ветре, бьющем спереди, и серой ленте дороги, проскакивающей под тобой. Светофоров бы ещё поменьше, и совсем была бы сказка, а так пришлось в какой-то момент тормознуть. Ну да и чёрт с ним. До Типанова было недалеко, а там уже тоже можно будет прокатиться с ветерком, а потом и на кольцевую выбраться. Но есть риск, что один старый товарищ будет поминать меня не совсем добрым словом.
Глушитель у меня нормальный, а не из тех, обладателям которых принято говорить на светофорах: «Мудак, завари пердак!», да и я не вваливаю совсем уж по-дикому в городе, всё-таки не идиот. Но Тёмыч живёт на третьем этаже, окна у него выходят не во двор, так что всяких «двухколёсных пи#арасов» он не любит так, что аж кушать не может, о чём время от времени мне напоминает. Обычно как раз с началом тёплого сезона.
Ну да пусть его, всё-таки у человека стеклопакеты стоят, так что ругается он под вискарь больше для порядка, когда мы у него на кухне с открытым окном курим. С закрытым-то он, если что-то ночью и слышит, вряд ли просыпается.
Взяв разгон, я удачно проскочил светофоры, пролетел сначала под железнодорожным мостом, где Типанова переходит в проспект Славы, потом проскочил под двумя металлическими улитками, а затем случилось то, что время от времени случается в жизни каждого человека. Дерьмо.
Какой-то урод на соляре решил, что уже не хочет уходить у парка Интернационалистов направо, а вместо этого он резко полез на разворот налево, прямо через перекрёсток, и, естественно, не включил поворотник. Ну да, если всё равно нарушаешь, пользуясь отсутствием других машин, то нафиг нужны такие глупости, в своём увлечении надо идти до конца. Только вот в этот раз поворотники были, млять, нужнее воздуха! Потому что мне просто некуда было уйти, не успевал я рыпнуться, чтобы объехать долбанную хёндай сзади, а сделать это спереди мешал поребрик разделительной полосы. Только и успел сказать: «Сук…», прежде чем влететь передним колесом в водительскую дверь и… полететь дальше?
– Да какого чёрта здесь творится?! – прохрипел я, стоя за перекрёстком.
Разворот на сто восемьдесят градусов показал, что и соляре, и моему «ниндзе» наступил пипец, если не сказать хуже. Картина моего собственного тела, как и тушки водителя легковушки, светлых чувств не вызывала. На мертвецов после автоаварий обычно вообще очень неприятно смотреть. Как и на любых других переломанных мертвецов. Кстати о не живых, рядом с разбитой машиной озирался полупрозрачный мужик южной наружности и с непониманием во взгляде ощупывал себя.
От одного взгляда на этого… субъекта меня взяла какая-то животная злость. Я сам не заметил, как мгновенно оказался рядом и без лишних слов начал вколачивать в его голову разумную необходимость вождения по правилам и вселенскую мудрость использования поворотников. Лишь машинально отметил, что на руках у меня почему-то по прежнему мотоциклетные перчатки с пластиком на костяшках.
Впрочем, вымещать эмоции мне долго не дали. Внезапно меня куда-то потянуло, и я вдруг оказался в настоящей реке переливающегося, живого света, что влекла меня вперёд к… к чему-то. А ещё пришло чувство чужого внимания. Так бывает, когда тебе кто-то смотрит в затылок и ты, даже не видя этого человека, начинаешь озираться. Только сейчас это ощущение было во сто крат сильнее.
Я буквально прочувствовал, что меня осмотрели, взвесили и обмерили. Детство, учёбу в школе, потом вуз, службу в армии, работу, женитьбу, рождение ребёнка, семейную жизнь, развод… Все успехи, все неудачи, все достижения, все косяки, каждое доброе дело и каждый хреновый поступок – каждое действие от рождения до последнего удара кулаком уже после смерти физического тела. Меня оценили, вынесли вердикт и, прежде чем мгновение стало прошлым, потеряли ко мне всякий интерес. Лишь течение, что влекло меня, несколько изменило направление.
Я не знал, что меня ждёт, и всё ещё был зол. У меня уже не было ни рук, ни ног – ничего, кроме разума, но всё же я начал сопротивляться одним чистым упрямством. Попытки «плыть против течения» дали лишь одно большое ничего. Я пытался двинуться вправо, потом влево, затем вверх и вниз в странных водах ещё более странной реки, но тоже не преуспел. Что ж, если остаётся лишь путь вперёд, то так тому и быть. Решив это, я попытался разогнаться по течению и вот это у меня неожиданно получилось. Сначала движение быстрее потока было едва ощутимым, но оно было. И это, чёрт побери, воодушевляло! Потому я приложил всю свою волю и всё упрямство, чтобы разогнаться быстрее. Быстрее шага, быстрее бега, быстрее велосипеда, быстрее машины, быстрее байка… Разница между моей скоростью и скоростью потока всё росла. В какой-то момент мне показалось, что он и вовсе не движется, лишь я сам несусь вперёд всё стремительней. То ощущение, что напоминало разгон на мотоцикле на пустой трассе, давно осталось позади, но я всё ускорялся и ускорялся, не желая тормозить. Вы хотели, чтобы я отправился вперёд?! Что ж, я влечу туда так быстро, как только смогу, и, если надо, разобью собой клетку, в которую меня хотят посадить. Я, только я и никто кроме меня не будет решать, куда мне отправиться! Я уже сдох, и потому бояться слишком поздно. Страх удел живых, а сомнения для смертных!
С этой мыслью светящийся поток вокруг меня забурлил, как кипяток. Где-то фоном прошла идея про кавитацию и супер-кавитацию, что использует та же торпеда Шквал, которая двигается в воде на скорости в две сотни узлов… Вроде бы двести. Впрочем, какая разница? Где кавитация в воде и где река света, по которой плыла моя душа?! Что бы я ни сделал, это определенно изменило устоявшийся здесь порядок, и слово «плыть» ко мне больше не подходило. Я летел. И летел всё быстрее, уже ничего толком не соображая, не размышляя, не видя, не слыша и не понимая. Осталась только скорость, которая лишь росла, пока я вдруг не заорал от боли.
Воздух резанул по лёгким, как наждачная бумага пополам с битым стеклом, глаза слезились и ничего толком не видели, руки и ноги отказывались повиноваться. Стоп! Глаза?! Руки и ноги?! У меня, чёрт побери, снова есть тело! Я живой. Живой! Ни резь в глазах, ни боль в лёгких не могли перевесить чувства чистого и незамутнённого счастья, от которого я засмеялся тонким голоском, несмотря на все неприятные ощущения.
Глава 1
Ну что же, тонкий голосок мне не померещился. Я действительно не был больше здоровым мужиком, а стал младенцем. Возможно, кто-то скажет, что получить новое детство и новое тело – это со всех сторон замечательно, но я, пожалуй, не соглашусь. Быть младенцем чудовищно скучно! О чём говорить, если у меня поначалу даже зрение нормально не работало. Я видел лишь размытые пятна и силуэты. А следом выяснилось, что своё тело я вообще мало контролирую. Даже первый переворот на живот был сродни одному из подвигов Геркулеса. Или даже двум. С людьми же коммуницировать не получалось вовсе. Я мог только хихикать от радости или реветь, сигнализируя, что мне что-то не нравится. Мир же вокруг меня на какое-то время вовсе сузился до одной единственной комнаты. Мрак и ужас для человека двадцать первого века, привыкшего к обилию информации со всех сторон. Пожалуй, не сойти с ума было даже достижением.
Но и злиться на мироздание я тоже смысла не видел. Что бы ни произошло в реке света, это произошло по моей воле и из-за моих действий. В целом, результат меня даже радует. По всем признакам, со мной приключилось перерождение, но я сохранил при этом не утратил себя. Можно долго рассуждать о том, что если душа бессмертна, то и ты бессмертен, но я вынужден констатировать, что жизнь после смерти – это бред. Даже если оставить за скобками тот логичный факт, что смерть это то, что бывает после жизни.
Просто если в новом перерождении тебе не суждено помнить прошлую жизнь, то твоя личность умерла вместе с физическим телом. На базе твоей души начал работу новый разум, новая личность. Уже не ты, но кто-то другой. Тебя же больше нет. И, пожалуй, это единственное, что меня примиряет с неизбежностью новой кончины. Пока ты жив, ещё нет смерти. Когда приходит смерть, перестаёшь быть ты. А, следовательно, тебя больше не тронут ни боль, ни печаль от данного факта, и ты даже не будешь желать снова стать живым, потому что вообще ничего не будешь желать. Практически нирвана, мать её так, Будда бы одобрил. Если бы, конечно, был жив и мог бы что-то одобрять… Хотя чёрт его разберёт, я же как-то сохранил своё «я», а уж ему сам Бог велел.
Бог… В силу отсутствия других взрослых развлечений между сном и кормёжкой я часто размышлял о нём. Его ли внимание я почувствовал в том потоке света, который меня нёс? Других вариантов особо не было. И оттого, что он ничего не сказал мне, а я не смог сказать ему ни слова, было даже как-то обидно. Хотя вряд ли в тот момент я бы ляпнул что-то хорошее, скорее уж наоборот. Так что, наверно, лучше не жалеть о том, что ничего не сделал, и радоваться тому, что не совершил какую-нибудь вопиющую глупость. А ещё лучше вообще ни о чём не жалеть. В конце концов, глупо тащить переживания из-за кромки бытия в новую жизнь.
Тем более что и в ней есть о чём переживать и над чем ломать голову. Обитал я в чём-то напоминающем деревянный терем, сложенный из огромных брёвен. Причём последнее не было ошибкой разума, обитающего в маленьком теле. Одно бревно доходило до середины бедра взрослого человека, что наводило на мысль об изрядной крепости строения. Если дом строят тёплым, то это означает наличие зимних холодов, если его строят столь крепким, это, вероятно, к тому, что его могут попытаться раздолбать, мысленно заключил на это я. Тем более что быт здесь был откровенно средневековым.
Электрических лампочек не наблюдалось, даже керосинок – только вонючие свечи, которые встречались редко, да лучины, которых было как раз побольше. Мужики и некоторые женщины щеголяли с холодным оружием на поясах, кое-какие уникумы предпочитали посохи, окованные металлом. Странное решение с моей точки зрения. Впрочем, доспехов я пока ни на ком не видел, а кости таким девайсом можно переломать только в путь. Одевался же народ в неяркие одёжки, чем-то напоминающие кимоно. По крайней мере, я не видел рубах, в основном всё запахивалось на груди с перехлёстом и подвязывалось поясом, за который пихалось холодное оружие в ножнах. Это было странно, потому что «европейский» стиль мне казался более логичным. Но раз местные поступают так, как поступают, вероятно, у них есть на это некие важные причины.
Сами же люди на азиатов походили мало, скорее уж на помесь американских индейцев, какими они мне запомнились по старым фильмам из времён моды на вестерны, а также европейцев и арабов, одновременно не являясь ни кем из них. То есть вроде и краснокожие, а вот черты лица больше свойственны европеоидной расе, нежели монголоидной. Хотя не возьмусь утверждать об этом наверняка, ведь настоящих американских индейцев я в жизни не видел, а на экране показывать можно всякое.
В любом случае, моя мать была весьма симпатичной скво, высокой, с хорошей фигурой и весьма развитой физически. Наверно, это не совсем та характеристика, которую стоит давать женщине, которая породила меня на этот свет, но менталитет взрослого мужика давал о себе знать. Звали же её Алдэ Махрим, насколько я понял местный язык, который всеми силами пытался выучить. Что касается отца, то он был весьма здоровым, жилистым мужиком с правильными чертами лица и тяжёлым подбородком. Не цвета бы кожи, глаз и волос, наверно, можно было бы подозревать в Яринэ Махриме настоящего арийца. Но голубоглазой бестией он не был и мог похвастаться едва ли не более шикарной гривой чёрных волос, чем мать. Местные вообще почему-то предпочитали длинные волосы. Видимо, национальная традиция или что-то вроде того. Хотя климат здесь был довольно жарким. Впрочем, и Индии вроде бы тоже длинные волосы в почёте, а холодами там даже не пахнет.
Одно время я попытался подепрессировать на тему средневековья или чего-то близкого к нему. Всё-таки там, насколько я помнил, была лютая детская смертность, антисанитария, постоянные войны и прочие радости, но как-то быстро бросил. Может, было виновато детское тело, которое в силу гормонов не склонно к депрессиям, а может любовь родителей. Всё-таки это штука весьма важная для всех и всегда. А у меня, в конце концов, была достойная крыша над головой, хорошая семья, по всей видимости, принадлежавшая к воинскому сословию, а значит элите общества. Всё могло быть гораздо хуже. Было бы неприятно родиться у каких-нибудь бомжей и умереть от голода раньше, чем научишься ходить. По крайней мере, я старался мыслить в этом плане позитивно, насколько это вообще возможно для моего слегка мрачного склада ума.
А потом всякие глупые порывы из меня вовсе выбило напрочь. Трудно остаться безучастным, когда маманя вечером зажигает на пальцах небольшое пламя и уже от него поджигает свечу. Магия! Магия, люби её мать! Я так офигел от зрелища, что даже бросил попытки ползать по детской кровати, перебарывая неспособность тела нормально работать. Настоящее волшебство же ж. Правда, маман после этого слегка скривилась, как от боли, и менее чем через минуту получила от папана нагоняй. Язык я ещё знал, что называется на букву Х, не подумайте, что хорошо, но более-менее уяснил, что делать подобные штуки после родов нельзя довольно продолжительное время. Особенно если ещё детей хочется. Отмазка, что за горящей лучиной идти далеко, а магии было совсем чуть-чуть, не прокатила. Зато удалось отвлечь родителей своим ором и требованием показать огонь снова.
– Фуэ! Фуэ! – голосил я, пытаясь подражать слову взрослых, чем вызвал у них сложные чувства. Кажется, они всё-таки ожидали, что сначала я произнесу «мама» или «папа». Но уж вышло что вышло. Не виноват же я, что речевой аппарат у меня решил заработать именно сейчас от лютого охре… душевного переживания.
Наконец, переглянувшись, родители подошли ближе. Отец наклонился над моей кроватью, поднял ладонь с растопыренными пальцами, и между ними начали проскакивать электрические разряды, от которых я сощурился, но не отвёл взгляда. Спустя секунду папаша четко произнёс:
– Млио.
– Мл'ио! – постарался максимально точно повторить я сказанное им слово, означающее, по-видимому, молнию. Получилось так себе, но я не привык сдаваться и твёрдо намеревался научиться как следует говорить: – Мл'ио! Млио!
Глава 2
После инцидента, за который мамаша получила по шапке, жить мне стало лучше. Жить вообще стало веселей. Отец почесал репу и решил, что такой интерес к колдунству – это что-то вроде хорошего знака, и начал брать меня с матерью во двор на свои, так называемые, тренировки. Не передать словами, как я вообще был рад покинуть стены терема. Не то что бы внутри было душно или что-то вроде того, но деревянный дом не панельная многоэтажка, там даже дышится по-другому. Просто уж очень ограничена моя жизнь была прежде. Сначала я вообще видел только одну комнату, потом несколько, но меня даже не подносили к окнам, я ни разу не лицезрел ни здешнего неба, ни зелени травы. Небеса, кстати, оказались ровно такие же, как и на Земле: никаких колец, вроде сатурновских, не наблюдалось, солнце было одно, цвет небосвода привычен, облака были белыми.
Отец же оказался действительно магом и, судя по всему, воином. По крайней мере, я не припомню в фэнтези, чтобы чистые маги так налегали на физуху и столь усердно тренировались с оружием. А ещё они вроде бы не должны носиться вокруг так быстро, чтобы практически превратиться в смазанную полосу. Да, я знаю, что книжки по фэнтези так себе источник информации о магии и магах, но других у меня не было. Не считать же за таковой «Битву экстрасексов», которую самозабвенно смотрела бывшая. Я скорее в реальность Гэндальфа Серого поверю, чем в то, что те шарлатаны могут хоть что-то, кроме обмана доверчивых граждан.
Вообще, мне всегда было интересно, а куда смотрели всякие священники и мулы? Колдуны и сахеры – это вроде как слуги Адского Сотоны и прочих шайтанов помельче. Почему не замутили хотя бы свою программу, где разоблачают этих мошенников? Я бы посмотрел в прямом эфире, как в квартиру очередного предсказателя прямо во время приёма несчастной клиентки залетает «христианско-мусульманский спецназ», бьёт «магистра чёрной, белой и серой магии, оракула и потомственного колдуна в десятом поколении» освящёнными осиновыми палками и объясняет доверчивой жертве, что мол видишь, он даже это предсказать не смог.
М-да, я настолько не любил всяких мошенников в прошлой жизни, что притащил эти чувства даже в следующую. Странно только что не родился в семье какого-нибудь инквизитора. Хотя оно и к лучшему, тем более религиозных фанатиков я не любил как бы не ещё больше.
Однако, в отличие от Земли, здесь магия была, и Яринэ Махриме ею владел. Хотя больше он делал упор на, скажем так, её телесные проявления, в частности скорость, которая заставляла подозревать, что где-то в его, а значит и моих, предках затесался не то Флэш, не то Ртуть. Молнией же он мог шарнуть только шагов на десять. Хотя если ты можешь увернуться от вражеских атак, а потом приблизиться к своему противнику за жалкие мгновения, то очень уж дальнобойные атаки тебе не особенно-то нужны.
Было несколько обидно, что меня ничему подобному пока не учат. В конце концов, отец занимался не только своей физической подготовкой, но также практиковал медитации. Но своим нытьём я добился только этого:
– Ты слишком мал, сын. Лишь после наречения имени разрешено чему-то учить и вообще возможно учиться.
– Не переживай, – дополнила тогда слова отца мать, – вырастешь и обязательно освоишь одну из Лестниц. Может быть, даже Огня, как я. А пока нам с тобой надо потерпеть.
– Скорее уж Лестницу Ветра, – хохотнул на это отец. – Не зря же от молний не отворачивается, а только щурится.
Дальше диалог соскочил с темы моего обучения, перейдя сначала на выбор пути, а потом и вовсе на всякие семейные глупости. Нет, мне, конечно, приятно было посмотреть на идиллию между родителями, но хотелось больше информации. Но кто б меня послушал и начал всё подробно объяснять? Тяжко быть ребёнком.
Так что приходилось ограничиваться минимумом информации на словах и внимательно наблюдать за отцом. Его тренировка состояла из трёх частей. Медитации под открытым небом, на тему которых он расщедрился на скромное объяснение того, что он очищает свой разум, объединяя его с мирозданием. Во время медитации его сила уходит во вне, а потом сам мир стремится дать ему свою силу. Идея симбиоза была мне вполне понятна, правда, как его достичь, я не знал. Оставалось ждать подробных наставлений, запоминая позу отца в процессе, которая по всем признакам была позой лотоса из йоги.
Второй частью тренировки была как раз физическая подготовка, когда он носился по двору терема, а также его стенам, как будто гравитация для него какая-то шутка. Разумеется, всё это делалось ещё и с оружием, а чаще всего со спарринг-партнёром, которыми выступали два воина с нашего подворья. Довольно молодой парень Флэмт, который в чём-то походил на отца и, видимо, был на той же Лестнице Ветра, только пониже. Вторым был ещё не старый, но с проседью в бороде, мужик Стайн. Этот с отцом не бегал, а предпочитал стоять посреди двора и крутиться, отражая атаки. Рост под два метра и телосложение Шварцнеггера в лучшие годы, вероятно, подразумевали именно такой стиль боя. Лестница Земли, соответственно.
Третьей частью тренировки была как раз чистая магия. Стайн организовывал выскакивающие из земли каменные шипы длинной сантиметров в тридцать и шириной в десять, а отец с Флэмтом били в них молниями. Мать на это смотрела с тщательно скрываемой завистью. Это же магия! Лишиться её отнюдь не то же самое, что повесить сломанную руку на косынку на некоторое время.
Самих же Лестниц, насколько я понял из объяснений для ребёнка, который ещё толком не научился говорить, было четыре. Огня, воды, ветра и земли. Назывались они все прям с придыханием, и каждый раз подразумевалось, что человек идёт, к примеру, Лестницей Воды в Небеса. Или Небесной Лестницей Пламени. В общем, пафос цвёл и пах, хорошо хоть атаки на тренировках не озвучивались, как в каком-нибудь аниме. Я бы, наверно, не вынес вид отца, который орёт: «Небесная Молния Лестницы Ветра!» всякий раз, когда разбивает электрическим разрядом очередной каменный шип дядьки Стайна. Бр-р-р-р… Чур меня от такого ужаса, лучше Ктулху в живую увидеть.
Тренировки отцом велись серьёзно, до полного истощения. Так что к концу спаррингов с него ручьями лил пот, а после магической части даже взгляд зелёных глаз как-то тух. Это было хорошим примером того, что, берясь за дело, его надо делать с абсолютной отдачей. И я его делал. Пусть я был лишь ребёнком, но это и заставляло меня над собой работать. Учиться говорить, ходить, познавать мир вокруг, развивать моторику. Особенно ходить. Оказаться в детском теле – это как стать инвалидом. Я раз за разом заставлял себя перебарывать мясной костюмчик и делать чтото, чего он ещё не умеет. Бесился, но заставлял. М-да, читая книги о попаденцах, не такого превозмогания я ждал, став одним из них. Увы, жизнь полна разочарований.
Мир же для меня хоть и расширился, но не сильно. Наш «терем» с окнами-бойницами имел двор и стену-частокол в полтора человеческих роста. За ними же был лес. Наконец, получив возможность выходить под небо с матерью, я бонусом с её рук имел удовольствие обозреть округу из окон. Вокруг частокола было небольшое расчищенное поле, а дальше начинались настоящие дебри, напоминающие джунгли с русским колоритом. По крайней мере, ели, на которых росли лианы, вызвали у меня именно такие ассоциации. Дороги к нашему грубоватому, но прочному месту жительства как-то не случилось. В лес уходила лишь тропинка, начинавшаяся у ворот частокола. По ней мужчины уходили на охоту и возвращались с добычей, а Мирда, служанка матери, женщина лет сорока, за ягодами и грибами.
Такое положение вещей тоже вызывало у меня вопросы. Три мага мужского пола и одна дама не без способностей живут в глуши. При них я да одна служанка, которая кашеварит и всех обстирывает. Я, конечно, маловато знаю об этом мире, но мне не кажется такое нормальным. Не то что бы я ожидал увидеть высокую каменную башню и толпу слуг, но всё же.
К тому же гости у нас тоже были явлением редким, лишь пару раз приезжали какие-то люди, которые, вероятно, были то ли друзьями, то ли родичами отцу. Погостили пару дней и укатили. Я не мог понять, так и надо, или мы, может, скрываемся от кого-то? От кого мы вообще могли бы скрываться, от какой-нибудь местной инквизиции? Просто врагов? Или родители некие преступники, у которых проблемы с законом?
Листая дальше, вы перейдёте на author.today